Появилась целая литература, развивавшая и укреплявшая  идеологию Москва — третий Рим. Сказание о «бе­лом клобуке», о происхождении князей Московских от брата римского императора Августа, о венце и бармах Мономаха и т. д. В церковной области это движение также нашло свой громкий отклик: Москва — третий Рим! Русская Церковь сознала себя окрепшей и самостоятельной, способной с гордостью указать на ряд сво­их, русских, святых, которые ничуть не ниже греческих, и по­этому церковные соборы половины XVI века канонизовали

и далее.

Хотя первые попытки и не были особенно удачны, но они пробуждали живую мысль, знаменовали освобожде­ние от ига буквы и обращение к духу, к внутреннему смыслу христианского учения и обряда. Можно было бы привести много примеров, указывающих, какими прочными и много­численными нитями Троицкий монастырь был связан со всей политической и духовной жизнью страны и как ярко душа Московской Руси выражалась в нем, но необходимо еще отметить, что и экономически в XVII и первой половине XVIII века Троицкий монастырь являлся одной из круп­нейших величин на всей территории России, поддерживая идеологию Москва — третий Рим.

Число крепо­стных душ, принадлежавших ему, исчислялось десятками тысяч, и к 1763 году, перед самой секуляризацией, достигало 106501 души, а число вотчин и прочих земель исчислялось сотнями, так что он, бесспорно, был самым крупным русским вотчинником. Своеобразное положение Троицкиого монастыря — вотчин­ника с огромным и сложным хозяйством, целым штатом слу­жащих, с накоплением огромных для того времени сумм еще почти не освещено исторической наукой, но мы знаем, что Троицкий монастырь был при этом и крупным промышлен­ником, и купцом: торговал он, при том беспошлинно, глав­ным образом солью и рыбой, причем посылал свои суда даже в Норвегию. Часто Троицкий монастырь ссужал деньгами нуждающих­ся, всего чаще — своих крестьян, иногда посторонних лиц, а всего более и не вполне добровольно — правительство, ко­торое пользовалось часто монастырской казной с большой свободой, например, при Петре I было забрано в разное вре­мя до 400 ООО рублей, сумма огромная для того времени.

Троицкий монастырь был ярким выразителем Московской Руси с ее светлыми и темными сторонами, но опять поверну­лось колесо истории и наступил петербургский период: опять появился новый центр и связанная с ним новая идеология... Для Троицкого монастыря эта новая эпоха была мало благо­приятна, слишком мало подходил весь его уклад старинного и истового московского благочестия к галантному веку пари­ков и фижм, когда хлынула в Россию западная культура, па-пежского и латынского духа, которой так боялась Древняя Русь. Просочились и модные вольномыслия «вольтерьянцев», которых не чужды были и многие видные церковные деятели, отошел в прошлое образ московского «благочестивейшего» царя ктитора, со вкусом блюдущего детали церковного обря­да и умело разбирающегося в богословских спорах, церков­ные интересы, национальные и государственные, тогда были слиты в единое органическое целое.

Деятели же петербург­ского периода мало почитали старину и национальную само­бытную культуру: они старались, чтобы все у нас было не хуже, чем на западе, и от многого из наследия предков от­крещивались, как от пережитков периода суеверия и дико­сти. При таких новых обстоятельствах Троицкий монастырь, уже ставший в это время лаврой, естественно не мог сохра­нить своего влияния и обаяния, которыми он пользовался в Московской Руси: теперь высшие круги в нем видели ско­рее «благородную окаменелость» и не ощущали уже в нем живого сердца Руси. По-прежнему ходили цари и вельможи на богомолье к Троице, осыпали драгоценностями иконы, церкви, настоятелей, но во всем этом виделось больше тще­славия и любви к роскоши, нежели благочестивого усердия. Труднее решить, изменил ли XVIII век отношение народных масс к монастырю; правильнее всего было бы думать, что их не коснулись все эти пертурбации и утонченности верхов.

В руководящих кругах лавры уже произошел разрыв со старым начетчеством, заменявшим ранее образование, и в них ясно стал чувствоваться дух западной науки и западного мышления. Целый ряд монастырских деятелей XVIII века вышел или из Славяно-греко-латинской академии, или из киевских школ, где царила схоластика, латинский язык, пышная риторика и элоквенция. Это умственное и словесное барокко представлено целым рядом лаврских деятелей, главным образом блестящих проповедников, из лавры часто переходивших ко двору, как, например, Гавриил Бужинский, Гедеон Криновский, Арсений Могилянский.

В значительной степени к этой же группе относился и зна­менитый иерарх московский Платон Левшин. Быт монасты­ря также изменился в духе времени, и легенда повествует даже о крайностях одного из архимандритов лавры, который носил бриллиантовые пряжки на башмаках стоимостью до 10000 рублей и парился в бане, поддавая на каменку токай­ским вином.

Однако и в этих необычных обстоятельствах лавра дала нечто ценное в культурной области: я разумею лаврскую семи­нарию, открытую в 1742 году. Русское школьное просвещение было представлено в то время лишь Славяно-греко-латин­ской академией в Москве, если не считать несколько мелких духовных школ низшего типа; да и сама Академия пережива­ла в эти годы полосу упадка. Новая Троицкая школа отнюдь не была семинарией в смысле позднейших духовных семина­рий, она приближалась старшими классами своими к высшей школе. Не забудем, что и первый из наших университетов, Московский, основанный на 13 лет позже Троицкой семина­рии, много лет не выходил из состояния скорее гимназии, нежели высшей школы.

Одним из учителей и префектов этой семинарии был знаменитый впоследствии митрополит мос­ковский Платон, а из учеников ее и затем учителей — митро­полит московский Филарет, равно как и целый ряд других выдающихся деятелей и церковных ученых: отсюда вышло несколько профессоров Московского университета и целый ряд других ученых, поддерживавших между прочим научные связи с заграницей, где о Троицкой семинарии отзывались как о славной и знаменитой. В 1814 году Троицкая семинария, соединившись с переведенной в Троицкий монастырь Славяно-греко-латинской академией, образовала Московскую духов­ную академию, в течение столетия давшую русской науке и общественности целый ряд первоклассных имен. Она не была замкнутым учреждением, ведавшим лишь профессио­нальные нужды и насаждавшим лишь узкое богословское образование, а стояла в неразрывной органической связи с общим течением русской мысли и науки, занимая в ней одно из видных мест.

В XIX веке лавра дала от себя ряд молодых побегов — мо­настырей близ Троицы; особенно значительного расцвета достигла лавра при наместнике Антонии, который содейст­вовал возрождению старчества в связи с Оптиной пустынью, а также поддерживавший сношения с преподобным Серафи­мом Саровским и считавший себя продолжателем его дела. Таким образом, и в XIX веке лавра как монастырь сохрани­ла свою жизненность и не угасила духа древнего Троице-Сергиева монастыря.

Оглядывая одним взором всю более чем пятисотлетнюю историю лавры, мы невольно приходим к выводу, что тут совместным творчеством ряда поколений было создано нечто онтологическое, превышающее обычный человеческий мас­штаб, самодовлеющее живое ядро, лишь менявшее свои одеж­ды и оболочки, подчас замиравшее и казавшееся застывшим, но все же оживавшее и способное вновь к великим деяниям! Душа лавры жила во всех этих метаморфозах, как золото тлеющих углей под слоем пепла.

И теперь, оценивая все бесчисленные культурные сокрови­ща, накопленные лаврой, мы должны особо выделить ее богат­ства художественные. Русский гений сверкает здесь во всех областях, всеми гранями своего многообразия: когда обнару­жатся все эти сокровища и станут предметом всеобщего обо­зрения и изучения, мы смело можем сказать, что Троицкий монастырь займет одно из выдающихся мест среди художественных центров Европы и, может быть, сыграет видную роль в намечающемся возрождении русского искусства.