Старец
Гавриил (Зырянов)
«Долго я ломал себя,
все не удавалось.
Ну, наконец сломил...»
Старец Гавриил Зырянов
Лубочный язык
Литература благочестия... Вязь слов была уложена предшественником и - по общему духовному отцу - собратом по всем правилам церковной литературы.
Герой рождается у добропорядочных родителей, в раннем возрасте выходит на служение Небу, порывает с миром, сталкивается с искушениями и, просветленный, умирает. И сколь бы трагичны ни были события описываемой судьбы - она пронизана нотой радужного покоя и окончательного торжества веры.
Увидев Старца, невольно поражались!
Увидев его, невольно поражались: огромный, и ростом и какой-то внутренней статью, седовласый старец, в котором сразу угадывался нравственный богатырь; добряк, шутник, негодующий при столкновении с малодушием и цинизмом и плачущий в умилении пред очередным свидетельством сострадания Божьего.
Особенную ласку и заботу проявлял к молодежи, опекая ее, всматриваясь в юные лица, как бы что-то в них выискивая.
Году в двенадцатом ректор духовной академии зазвал к себе кружок «любомудров», искренних и ревностно настроенных студентов, которых лично опекал, для знакомства с гостившим у него духовным отцом схиархимандритом Гавриилом. И старец при имени Варнавы сказал тихо несколько слов, запавших тому в сердце на всю жизнь, «и глазки его сделались улыбающимися, светлыми».
Тихий летний вечер. Беседа наедине с тем, кто пришел в меру великих отцов древности, у кого можно спросить о самых первых и последних вещах. Но слишком много осталось неузнанным.
Они находились в разных измерениях, великий духовный муж и почти мальчишка, двадцатипятилетний иеродиакон. Все же в их встречах произошло нечто сокровенное, ученик увидел учителя таким, каким тот был: израненным, одиноким, изнемогающим от тяжести взятого на себя креста и радостным - страшным потусторонним счастьем - в решимости нести его до конца. Зрительный образ оказывается лучшим проводником услышанного учения, надежнейшим сосудом памяти.
Пьесы? Как это странно и неправославно…
Строчки жизнеописания о. Гавриила, связанные предшественником, тайный писатель-епископ «дядя Коля» начал распускать, перекраивать, сшивая в своем подполье новую словесную ткань и наблюдая, чтобы буква не заслонила живое лицо учителя. Так родилась эта уникальная биография, книга-спор о смысле и путях христианского подвига.
В ней сохранен весь костяк старого текста (часто в тех же словах) и одновременно введено несколько новых тем и фактов, давших такое освещение личности подвижника, что она вдруг оживает и становится пронзительно близкой и понятной нам, падшим людям последних времен.
Переписывая (и воссоздавая заново) жизнеописание незабвенного Старца, «дядя Коля» успевал - в своей белой мазанке среди вишневого садочка на киевских холмах - примечать, что происходит в мире. Продолжалась вялая оттепель. Усатый вождь, еще вчера казавшийся столь незыблемым и сегодня развенчанный как злодей, по-прежнему нависал своей тенью над страной, погружая ее в кровавую тину малодушия, лицемерия и самодовольства. 1957 год. Николай Никанорович записывает в дневник:
«Писателям дана задача: создать образ героя - образец для подражания. В приветствии ЦК КПСС Второму съезду советских писателей говорится: мало создано "образов, которые служили бы вдохновляющим примером для миллионов читателей". Никак не меньше. Это вместо житий святых, чтобы были им заместители».
Они, партийные лицемеры, жаждали благообразия, красивых чистых слов (силу языка уж они-то знали), за которыми можно было бы привольно укрыться, как за надежной стеной, от народного ока.
Вспоминалось и прежнее, допотопное, дореволюционное время, когда горячее слово подлинных знатоков жизни, подвижников, тщательно отцеживали специалисты по духовным делам. «Цензура у нас настолько свирепа была, в частости богословская, - писал епископ Варнава, - что даже на сочинения прославленных Церковью угодников Божиих и святых учителей и отцов Церкви накладывала свою жестокую и бесстыдную руку.
Есть такие "дяди" в специальных учреждениях и "ведомствах" до "Православного исповедания включительно" (это вот выраженьице цензура царская не замечала и пропускала эти богохульные вещи), которые - в мундирах, а некоторые в митрах - не стеснялись "чистить" и "исправлять", нарушая все правила научного отношения к делу. Что постыдного в театральных пьесах св. Димитрия Ростовского? ("Пьесы? -скажут, - как это странно и неправославно!")
Очевидно, в творениях угодника Божьего, лежащего мощами, считали зазорным,помещать подобные вещи. Вот другой, Иоасаф Белгородский (мощи которого большевики, кощунственно раздевши донага, - так они целы! - показывали народу), тоже повинен: писал стихи, пил кофе и прочее. Странное понятие о святыне! А по-моему, вот эти-то мелочи и интересны, и важны, и поучительны. Впрочем, этот вопрос настолько важен, что я ему посвящаю многие строки в иных своих сочинениях, а здесь сейчас оставляю».
Автор Жития Епископ Варнава (Беляев) |
